Представляем Вашему вниманию интервью руководителя следственного управления Владимира Коневских газете "Абакан", приуроченное к празднованию Дня сотрудника органов следствия Российской Федерации


В предстоящую субботу все российские следователи будут отмечать свой профессиональный праздник — День сотрудника органов следствия Российской Федерации.

Это и послужило поводом для встречи корреспондента «Абакана» с руководителем следственного управления Следственного комитета РФ по Республике Хакасия генерал-майором юстиции Владимиром КОНЕВСКИХ, который ответил на все наши вопросы.

Есть такая профессия

— Владимир Леонардович, 25 июля — ваш профессиональный праздник. Для начала расскажите, пожалуйста, что такое Следственный комитет РФ вообще? Ведь следствие могут вести и другие структуры — МВД, ФСБ, Госнаркоконтроль…

— Действительно, на днях мы отмечаем свой профессиональный праздник — День сотрудника органов следствия. И  правильно будет сказать, что праздник этот отмечаем не только мы. Его отмечают все следователи всех тех органов, которые вы назвали. Обычному человеку в самом деле бывает непросто разобраться в нашей работе, понять, кто за что отвечает и что расследует. Так вот, следователь Следственного комитета РФ расследует все уголовные дела, связанные с человеческими жертвами, относящиеся к категории тяжких и особо тяжких преступлений. То есть убийства, причинение тяжкого вреда здоровью потерпевшего, повлекшее его смерть, изнасилования, которые напрямую затрагивают конституционное право человека на половую свободу. Мы расследуем уголовные дела, связанные с нарушением конституционных прав человека. Это и невыплата заработной платы работникам, и нарушение прав по охране труда, и нарушение права на жилище… Кроме того, вот уже несколько лет только мы рассматриваем уголовные дела, совершенные несовершеннолетними и в отношении несовершеннолетних, если эти преступления относятся к категории тяжких и особо тяжких. Мы также расследуем уголовные дела, связанные с уклонением от налогов. Ну и некоторые другие — этот перечень можно продолжить. Если посмотреть статистику, то получается, что мы расследуем примерно треть всех совершенных преступлений.

— Следственный комитет как независимая структура, которая подчинена президенту РФ, был выделен из состава прокуратуры четыре года назад.  По сути мы вернулись к практике, которая была в России 300 лет назад, когда Петр  I учредил специализированный следственный орган, который не подчинялся никому, кроме царя. На ваш взгляд, в этом была какая-то особая необходимость?

— Объяснять что-то за президента или законодательную власть — дело неблагодарное. Мы ведь законы не комментируем, мы их исполняем. Вообще следственный аппарат со времен майорских коллегий при Петре I и до нашего времени много раз видоизменялся и реформировался. Постоянно ведется поиск наиболее действенных форм работы. Но и сегодня следователь, если говорить о следователях нашего комитета, находится в непростой ситуации. Мы не относимся ни к одной из ветвей власти — ни к исполнительной, ни к законодательной, ни к судебной… Так кому нас подчинять, если не напрямую президенту? Наверное, из этого и исходили. К тому же у нас все силовые и околосиловые органы подчинены президенту, и в этом есть своя логика: эти органы должны быть сильными и авторитетными, что называется, зубастыми. Ведь мы все работаем в интересах государства.

— Наверняка выделение следственного комитета в отдельную структуру, подчиненную президенту, преследовало благие цели — в первую очередь сделать следствие независимым. Насколько это удалось?

— В расследовании уголовных дел есть два таких понятия, как процессуальный надзор и процессуальный контроль. До недавнего времени все это было под эгидой прокуратуры, вот и получалось, что кто надзирает, тот и контролирует. То есть сам себе хозяин. Надо было отделить надзор от контроля. Сегодня это сделали, в итоге повысилось качество следствия. И это уже хорошо.

У каждого следователя своя специфика

— В последнее время все чаще говорится о реформе, которая объединит все следственные органы в единую структуру следственного комитета. Что вы думаете по этому поводу?

— Разговоры такие действительно идут, но такое слияние требует очень много реорганизационной работы, а главное — денежных вливаний. Сейчас же с точки зрения экономики для этого не самое подходящее время. К примеру, сегодня у нас штатная численность 109 единиц, из них следователей — 36, при создании единого следственного комитета нам необходимо будет увеличить эту численность в три-четыре раза. И тут все не так просто.  Принимая человека на работу, мы его проверяем не хуже, чем космонавта: он проходит полиграф, тестирование в отделе процессуального контроля, в отделе криминалистики  и т. д.  Даже диктант пишет. В итоге в среднем мы проверяем кандидата три месяца. Даже если человек уже работал в нашем ведомстве, ушел на другую работу, а потом решил вернуться, пусть даже на следующий день, он будет проходить всю процедуру проверки с нуля.

К тому же у каждого следователя своя специфика и переквалифицироваться на другую деятельность не так просто. Поэтому, может, и хорошо, что такое объединение в общий следственный комитет проходит не одномоментно, а постепенно. Ведь иногда одним росчерком пера можно уничтожить годами сложившиеся структуры, а создать на их месте новые так сразу не получится. Кроме того, в ближайшее время вообще может полностью измениться статус следователя следственного комитета. В Уголовно- процессуальном кодексе РФ черным по белому написано, что следователь относится к стороне обвинения. К стороне обвинения относятся прокурор, следователь, потерпевший. К стороне защиты относятся обвиняемый, представитель обвиняемого, адвокат. И вот встал вопрос о том, что относить следователя  к стороне обвинения не совсем правильно. Иначе получается, что следователь волей-неволей вынужден занимать обвинительную позицию, а ведь подследственный может оказаться и невиновным. Задача следователя и состоит в том, чтобы установить — виновен человек или нет. Поэтому сегодня уже всерьез обсуждается вопрос о том, чтобы выделить следователя из стороны обвинения.

— Такой шаг кажется логичным. Будем надеяться, что это придаст расследованию объективности.

— К счастью мы не стоим на месте. История позднего советского права знает случай, когда вместо известного маньяка Чикатило привлекли к ответственности не одного человека и даже применили высшую меру наказания. А почему так случилось? Потому что молекулярная геномная экспертиза  определила, что именно эти люди причастны к данному преступлению. Дело в том, что считалось, будто кровь и слюна всегда одногруппные. А у Чикатило выходила по крови одна группа, а по слюне — другая. Теперь криминалисты кровь исследуют только вместе со слюной, чтобы проверить, одногруппник это или нет. Вот с таким фактором столкнулись. В специальной литературе описан и такой уникальный случай, когда, кажется в США, — осудили человека за ограбление банка по отпечаткам пальцев. Считается ведь, что двух человек с одинаковыми отпечатками пальцев не бывает. Осужденный отсидел лет 20 или 25, а потом его оправдали. Но выяснилось, что у настоящего преступника были точно такие же отпечатки пальцев.   

О коррупции и казнокрадстве

— Одно из направлений деятельности следственного управления – борьба с коррупцией. Как вы оцениваете эту работу?

— Блок статей Уголовного кодекса, который подпадает под понятие  «коррупция» достаточно обширный. И не все категории уголовных дел, связанных с коррупцией, мы расследуем. Мы, как правило, расследуем уголовные дела, связанные со злоупотреблением служебным положением должностных лиц, преступления, касающиеся области государственной и муниципальной службы. Вот, допустим, сейчас расследуется уголовное дело, связанное с пожарами в нашей республике. Для того чтобы получить какие-то преимущества и выгоды при решении вопроса о признании потерпевшим от пожара, должностные лица Фыркальского сельсовета (Ширинский район), выдавали фиктивные справки о том, что у человека был дом, который сгорел. Вот это — наш состав преступления. Или вот сейчас мы расследуем уголовное дело «Базиев-Голышев и другие», ч. 4  статья 159 УК РФ — мошенничество, организованное группой в особо крупном размере. Это как? Коррупция или банальное мошенничество?

— Обычная уголовщина, вы думаете?

— Ну да, может быть.

— Нет, все-таки здесь, как мне кажется, явно прослеживается использование служебного положения, поэтому, думаю, все-таки это — коррупция.

— Вот следствие и разберется. Хотя, если возвращаться к майорским следственным коллегиям, созданным Петром I, то они, действительно, в первую очередь и создавались для борьбы с казнокрадством.

— А еще со взяточничеством, служебным мошенничеством и подлогом…

— С должностными нарушениями, я бы сказал. Потому что не каждый человек, нарушающий служебные обязанности, может быть должностным лицом. С этим мы столкнулись, расследуя несколько уголовных дел по факту детских смертей в республиканском родильном доме. Будет ли субъектом уголовного должностного преследования акушерка или дежурный гинеколог, который не в полном объеме оказал помощь при родовспоможении? Наверное, не будет. Потому что это не должностное лицо. Человек просто недобросовестно или халатно исполнял свои функциональные обязанности. Он, конечно, будет отвечать, но по другому составу преступлений — либо за неоказание помощи больному, либо за оставление в опасности… Или за убийство по неосторожности, например. Но никак не за злоупотребление должностными полномочиями либо их превышение.

— А вообще в нашем республиканском родильном доме действительно все так запущено? Или это просто стечение обстоятельств — несколько смертей подряд?

— Трудно сказать однозначно — запущено или стечение обстоятельств. Мы ведь, когда расследуем уголовные дела, стараемся детально разобраться в причинах и в условиях того, почему так случилось. И в первую очередь исследуем соответствие действий докторов существующим стандартам оказания медицинской помощи. И обязательно принимаем во внимание ряд таких обстоятельств, как наличие сопутствующих заболеваний, как у матери, так и у не родившегося еще ребенка. И к сожалению, есть факты, которые свидетельствуют о том, что при надлежащем исполнении своих обязанностей некоторыми людьми из персонала роддома части этих смертей, конечно бы, не было.

Но с другой стороны, и здесь я в чем-то, не полностью, а именно в чем-то,  соглашусь с позицией Минздрава РХ, что пациенты и сами бывают виноваты в случившемся. Это либо позднее обращение за постановкой на учет, либо сокрытие какой-то информации о перенесенных ранее заболеваниях. Поэтому сказать однозначно, что в нашем родильном доме все так плохо, я не могу. Есть, конечно, над чем работать и администрации родильного дома, и Министерству здравоохранения РХ, но обвинять их в бездушности и в плохом отношении к пациентам, как это было в некоторых СМИ, я бы точно не стал.

Следствие разберется

— Хотелось бы еще вернуться к вопросу независимости следственных органов.  Известно, что  отныне кандидат на должность прокурора республики будет проходить согласование и с Верховным Советом, и с главой региона. Как вы к этому относитесь?

— Я уже говорил, что комментировать законы их исполнителю дело неблагодарное… В принципе, прокурора всегда представляли и заручались поддержкой в субъекте Федерации на уровне законодательной власти. Сейчас вот будет согласование кандидатуры на должность прокурора республики и с главой исполнительного органа. Там же, насколько я знаю, будет собираться согласительная комиссия из представителей законодательной и исполнительной власти. Они будут взвешивать все за и против. Какие есть основания отвергнуть кандидатуру человека, которого, по сути, никто не знает? Так что, думаю, отказ в согласовании кандидатуры прокурора все-таки будет некоей крайней мерой. Поэтому я бы здесь ситуацию излишне не драматизировал.

У нас эта «излишняя драматизация» связана с известными событиями, когда прокурора Республики Хакасия «ушли» на пенсию по жалобе глав муниципалитетов… Со стороны это видится именно так. Справедливо или нет — мы это не обсуждаем. Тут важен прецедент.

— Мы с Виктором Ивановичем (Ломакиным, прим. ред.) разговаривали на эту тему буквально сразу после того, как он вышел из отпуска. Он говорит, что сам, по доброй воле написал заявление об отставке на пенсию. Мне показалось, что это действительно так.

— Кстати, как-то не очень верится в то, что прокуратора республики просто так, от нечего делать возбуждала те или иные дела, чтобы кому-то там вставить палки в колеса. Просто у каждого своя работа… Однако на совещании в правительстве глава республики  сравнил контролирующие органы с грифами, которые клюют трупы. Хотя если брать озвученные цифры дел, то они действительно впечатляют: «За короткий срок 27 тысяч запросов прокуратуры в органы исполнительной власти».

— Мы сейчас разбираемся по поводу обоснованности этих высказываний, правомерны они или нет, сколько и от кого было запросов.

— Расскажите, пожалуйста, о том, как вы возбуждаете дела. Это делается по заявлению потерпевших или как-то еще?

— Дела возбуждаются очень просто: следователь выносит постановление о возбуждении уголовного дела — и дело возбуждается.

— А если чуть подробнее и конкретнее? Как, например, было возбуждено дело Хакресводоканала? Была оперативная разработка?

— Данное уголовное дело возбуждалось следственными органами МВД по РХ по материалам, представленным прокурором РХ.

— А почему этим делом занимается следственный комитет?

— После возбуждения уголовного дела в связи с большим общественным резонансом прокурором оно было передано для дальнейшей организации предварительного расследования в следственное управление.

— Бытует устойчивое мнение, что дела такого уровня просто так никто не возбуждает. Дело, конечно, может быть в оперативной разработке, но до некоей команды сверху ход ему никто не даст. Это так?

— Уголовное дело возбуждается, в том числе и по результатам оперативно-розыскных мероприятий, которые проводят помимо МВД и иные правоохранительные органы. Когда нам поступают материалы официально, тогда мы их оцениваем и делаем вывод о том, есть ли тут признаки состава преступления или нет.

Дело Хакресводоканала

— Расскажите, пожалуйста, коротко о сути дела Хакресводоканала, чтоб это был первоисточник… Есть же у следствия какая-то официальная версия? Кого и в чем обвиняют?

— На первоначальном этапе следствия, на стадии возбуждения уголовного дела мы информировали общественность о версии следствия. В расследовании уголовного дела ситуация может очень быстро меняться, и сейчас я могу невольно дать вам либо устаревшую информацию, либо, наоборот, опережу события. А Уголовный кодекс говорит нам о том, что никто без разрешения следователя не имеет права разглашать информацию по уголовному делу. Никто — значит никто, даже я.

— Мы обязательно опубликуем релизы вашей пресс-службы по так называемым «громким делам», чтобы наши читатели знали, о чем идет речь. А у меня еще такой вопрос: на вас кто-то оказывает давление в связи с расследованием резонансных дел?

—  Что вы подразумеваете под давлением?

— К примеру, рекомендации «сверху» или «снизу» поступить так или иначе…

— Знаете, таких желающих что-то так или иначе рекомендовать по каждому такому резонансному делу бывает очень много. Но позиция у нас одна и, я полагаю, самая разумная: если тебе один рекомендует, мягко там или жестко, одно, другой — другое, а третий из заинтересованных лиц или сторон требует от тебя сделать третье — делай по закону. И будешь прав. А вообще, следствие это, по большому счету, — определенный конвейер, это определенный набор документов и следственных действий. Работа следователя сегодня не только находится под прокурорским надзором, она находится под судебным и общественным контролем. Поэтому, если в ходе расследования по делу установлено, что этот человек совершил преступление, а следователь ему, злодею, обвинение не предъявил либо вообще прекратил уголовное дело, освободив злодея от ответственности, то  следователь завтра сам сядет. Потому что по материалам дела это очень легко проверяется.

— Ну есть же такие способы «помощи обвиняемому», как положить дело под сукно, спустить на тормозах, заволокитить…

— Это все чисто теоретически. Практически это все не так. Существует целая система организации процессуального контроля. У нас в следственном управлении работает целый отдел процессуального контроля, который в ежедневном режиме отслеживает работу следователя по каждому уголовному делу, которое находится у нас в производстве. К тому же дело иногда рассматривает не один следователь. По делу «Хакресводоканал» работает группа, одному такое дело не потянуть — там очень много следственных действий, большой объем работы.

— Использованные мошеннические схемы, как они описываются в деле Хакресводоканала — фиктивные договора, фирмы-однодневки, завышенная стоимость угля, — кажутся такими банальными, что удивляешься, на что надеялись те, кто их использовал. На то, что никто этого не обнаружит? Вряд ли. Может быть, просто страх потеряли? Надеялись на некую «крышу»?

— Следствие идет, и эти вопросы тоже выясняются. Ведь по итогам расследования согласно одной из частей статьи 158 УПК следователь, расследуя дело, должен выявить причины и условия, способствующие совершению преступления. И принять меры по их устранению. Вот когда мы выявим, что они — страх потеряли, или, как говорят в народе, сбрендили, или есть еще какие-то причины, — мы установим это и проинформируем определенные органы, правительство республики.

— А правительство республики было не в курсе?

— Я не готов ответить на этот вопрос. По крайней мере, обвинение одному из членов правительства РХ предъявлено. Остальное покажет следствие. Это со стороны может казаться, что тут все просто и ясно. Но нам же необходимо все подтвердить документально, а это сложнее. Уголовное дело — это  определенный набор документов, разложенных в определенном порядке. Как правило, по хронологии.

Дела громкие и рядовые

— Сегодня СМИ стали много писать о такой фирме, как ООО «Промметалл», высказывая подозрения о махинациях вокруг вывоза металла с территории Саяно-Шушенской ГЭС. Якобы под видом лома в Китай вывозится ценная электротехническая сталь. В частности, об этом пишет сайт ИА «Хакасия» со ссылкой на мoscow-post.com Нас ждут новые громкие дела? Или этот вопрос не по адресу?

— Не по адресу. Насколько я знаю, эти события происходили на территории Красноярского края, там складировался металл, там проводились торги… В свое время до меня какие-то слухи об этом доходили, но не более того.

— В общем, если и будет еще одно громкое дело, то уже не у нас.

— Если вообще что-то будет. А громких дел у нас и без этого хватает.

— Если говорить о Хакасии, какой регион можно назвать самым криминальным в республике? Или такого нет?

— Самый криминальный?  Трудно сказать. Недавно мы проводили анализ, так вот по одним составам преступлений один район впереди, по другим — другой. Например мы обратили внимание, что в некоторых районах уже в течение ряда лет не зарегистрировано ни одного изнасилования, зато в других уже в этом году буквально всплеск такого рода преступлений. Есть районы, где 100- и 200-процентное увеличение изнасилований. Есть города и районы, где в этом году не зарегистрировано ни одного убийства. В то время как сначала года их у нас  уже порядка четырех десятков. Так что однозначно сказать, что какой-то район республики у нас более спокойный, а какой-то более криминальный, нельзя. Картина складывается более-менее ровная.

Интрига года

— Давайте перейдем к интриге года: что вам президент говорил, когда попросил вас остаться для беседы, вы, конечно, не скажете?

— Конечно нет.

— Это тайна государственной важности?

— Нет. Просто в этом вопросе я занимаю такую позицию: если бы была какая-то необходимость информировать об этом общество, то пресс-служба президента это непременно бы сделала. Сказали бы, что состоялась такая-то рабочая встреча, на которой обсуждались такие-то вопросы. А если пресс-служба президента молчит даже о том, на какую тему был разговор, то я тем более не могу этого озвучивать.

— Ну вот, интрига остается. Об этом знаете только вы и президент.

— Да. Разговор был с глазу на глаз.

— А долго? Это-то вы можете сказать?

— Мне показалось, что долго.

— А на самом деле?

— На самом деле я не засекал время. Мне было не до того.

— Кстати, кажется, никто из руководителей управлений следственного комитета субъекта с президентом с глазу на глаз не встречался?

— Могу ошибаться, но похоже, это действительно так и есть. И настойчивое предложение президента подойти к нему было для меня полной неожиданностью.

— Ну глава региона-то вас точно спрашивал, о чем это с вами говорил Владимир Путин?

— Нет. Не спрашивал.

— Где-то в прессе вы сказали о том, что президент знает все, что  тут у нас происходит. Это так?

— Да, я такое сказал. У меня действительно сложилось впечатление, что он обладает достаточно полной информацией. И я уверен, что так оно на самом деле и есть. Другое дело, что слова «знает все» каждый для себя понимает и трактует по-своему.

Двух одинаковых дел не бывает 

— А были ли в вашей практике случаи, которые бы поразили вас лично не как профессионала, а как человека, и запомнились на всю жизнь?  Оставили след в душе…

— В делах, которые я расследовал за свою жизнь, а это — 33 года работы,  большинство своих обвиняемых помню по фамилиям. И некоторых потерпевших тоже помню по фамилиям. Есть, конечно, очень интересные дела. Но как не бывает двух одинаковых людей, так не бывает и двух одинаковых дел  — у каждого своя специфика, своя изюминка. Вот было у меня дело Седова. Я его  часто вспоминаю. Деду, обвиняемому Седову,  было 75 лет, когда-то давно он был судим — в несовершеннолетнем возрасте грабежом занимался: шапки у прохожих срывал. По старым довоенным указам дали ему за это десять лет. Он отсидел, вышел, дочь у него родилась. Потом умерла жена, дочь он  вырастил, та пошла работать на железную дорогу проводником. И что-то не заладилось у нее с отцом — каждый раз после рейса возвращалась пьяная, то одного помощника машиниста в дом волочет, то другого. Они этого деда обижают — то из дома выгонят, то убийством угрожают. И вот в один прекрасный день дед дочь свою голыми руками и задушил. Бросил в ограде дома, пошел к старосте деревни, сказал: вот тебе ключи от дома, а я пошел участковому сдаваться — я дочь задушил. Приведешь милицию, все им покажешь-расскажешь, а я уже у них буду.

И вот я этого Седова после возбуждения уголовного дела освободил из-под стражи. А, спустя два месяца районный суд вынес беспрецедентный на тот  момент приговор: назначил ему наказание в виде пяти лет лишения свободы с отбыванием наказания с отсрочкой исполнения приговора на пять лет. То есть по сути его оставили на свободе и сказали: если ты за это время ничего не совершишь, то мы с тебя вообще судимость снимем. И это человеку, который осужден за убийство не в состоянии аффекта, не при превышении необходимой обороны, а чисто за умышленное убийство безо всяких смягчающих обстоятельств. Справедливо? Я считаю, справедливо. Когда я вел это дело, приехал в ту деревню, там целый сельский сход собрался — деда этого защищать. У меня с собой было где-то 35 бланков протокола допроса, и они все кончились — каждый хотел дать показания. Так народ за Седова поднялся и все на суд пришли.

Или вот было такое дело под названием «соликамский стрелок». Сам я его не расследовал, только контролировал. Там один тип убивал милиционеров, стрелков вооруженной ведомственной охраны, чтоб завладеть их оружием. Начал с солдата-срочника на территории завода «Урал». Потом убил двух охранников завода ОАО «Соликамский магниевый завод». Надо ему рев. наган – стрелка ВОХР убивает, надо  пистолет Макарова — милиционера днем убил. И так каждый год по человеку. Десять лет преступления оставались нераскрытыми.

— А что он делал с этим оружием?

— Коллекционировал.

Совесть не купишь ни за какие взятки

— Традиционный вопрос: кем вы мечтали стать в детстве? Или не мечтали?

— Мечтал, а как же! Как все. И космонавтом стать мечтал, и пожарным. Но никак не следователем.

— Это тот случай, когда не вы выбрали профессию, а профессия вас?

— Трудно сказать, но так уж сложилось. Я ж когда работал следователем, уходил из профессии. В бизнес уходил. Занимался коммерцией, хотя до этого расследовал экономические преступления — по хищению государственной собственности. Но сам воровать, видимо, не научился…

— Наоборот, могли бы все схемы знать…

— О!  Схемы-то я знаю, еще какие.

— Получается — теоретическая база есть, с практикой не сложилось?

— Не сложилось. Понял, что ничего другого не умею, кроме как расследовать преступления, и опять вернулся в систему. Видимо, кто зачем родился, тот для того и пригодился.

— Кстати, известно, что одним из первых по приговору военного суда был расстрелян изобличенный в «неправдах» глава первой «майорской» следственной канцелярии Михаил Волконский. По-нашему это — глава следственного комитета того времени. А взятки вам предлагали?

— Да. Мне предлагали взятку. Мне предлагали взятку, когда я начинал работать в милиции. Это было дело о грабеже, совершенном в милиции. Один задержанный ударил в ухо другого задержанного, снял с него часы, шапку и перчатки. Я возбудил дело и его расследовал. Хотя прокурор настаивал на том, чтобы я этого не делал — все-таки грабеж случился прямо в милиции, в комнате административного задержания. Тогда отец обвиняемого приехал ко мне, достает из сумки тетрадный листок в клетку, на котором написано: «Мы с женой решили продать ковер. Так мы не знаем, вам лучше как — ковром  или деньгами?» Я отправил его, конечно, восвояси. Он сразу все понял — в то время взятка была чуть ли не расстрельной статьей. Коллеги, ОБХССники меня потом еще упрекали:  мол, такое дело громкое могло бы быть — взяткодателя разоблачили! Но я этого отца чисто по-человечески понимал — он пытался своего ребенка спасти. Как мог… Больше мне взяток не предлагали.

— Правда? Почему так?

— Меня в мафию не берут — я кажусь подозрительным. А если серьезно — мое личное убеждение, что совесть не купишь ни за какие взятки. И потом, я ведь уже говорил: сегодня настолько отлажен механизм контроля и надзора, что следователь, если бы и хотел что-то сделать — вывести кого-то из под ответственности, например, то это чисто теоретически может раз-другой и  получится. Но потом это все равно вылезет. Взятки ведь за что предлагают? За то, чтобы сотрудник либо совершил какие-то незаконные действия, либо не совершил законные. А у нас каждое действие контролируется, протоколируется и изучается. Я вот уже шестой год в республике, и пока еще не было ни одного сигнала со стороны службы нашей внутренней безопасности, что кто-то там что-то вымогает или берет на лапу. В Перми когда я работал, такие случаи были, и мы с такими людьми очень жестко расставались. Здесь такого, тьфу-тьфу-тьфу, нет.

— Ну и под занавес еще один традиционный вопрос, по случаю профессионального праздника и не только: чего бы вы хотели пожелать своим коллегам?

— Успехов в труде в нашей профессии  трудно желать. Каждый из нас, я имею в виду следователей всех органов, не только нашего комитета, наверняка хотел бы быть безработным. Потому что ремесло наше скорбное, и наличие работы у нас свидетельствует о каких-то нехороших процессах, которые происходят в целом в обществе. Значит, у нас не все гладко именно с человечностью. Поэтому и хочется пожелать своим коллегам силы, терпения, выдержки и здоровья. А всем тем, для кого мы работаем — человечности. Чем больше будет в мире человечности, тем меньше у нас будет проблем.